Огонь мерцающий в сосуде лаврид

Она ничего не знала обо мне, а я о ней, хотя она была единственным близким мне человеком. Парадокс, над которым я предпочла не размышлять. У меня не имелось желания рассказывать о себе, и я допускала, что то же самое нежелание свойственно моей нечаянной подруге. О своем житье‑бытье во время наших встреч я помалкивала, не из необходимости скрывать какие‑то тайны, а просто не было ни тайн, ни каких‑либо заметных событий в жизни. Рядом с совсем незнакомым мне человеком я могла быть кем угодно: удачливой бизнесвумен или бедной студенткой, и допускала, что Генриетта тоже не прочь пофантазировать.
Наши встречи напоминали общение в соцсетях: отсутствие общих знакомых и общих воспоминаний (я знала, что Генриетта недавно приехала в этот город, и, кажется, издалека) гарантировало анонимность, совсем как в Интернете, где человека из плоти и крови заменяет ник и фото какой‑нибудь красотки.
Мы могли придумать себе любую жизнь, и втайне нас обеих влекло к этому. Меня‑то уж точно. Но что‑то удерживало нас от беззастенчивого вранья, конечно, вовсе не желание быть разоблаченными, прервать эту дружбу было легче легкого, и стыдиться своих фантазий вряд ли бы пришлось. Причина, скорее, крылась в другом: я чувствовала, что моя подруга глубоко несчастна, хоть и не желала признаваться в этом, и какие бы радужные картины она ни рисовала, я бы ей, наверное, не поверила. Несчастливость таилась в глубине ее красивых васильковых глаз, пряталась в едва заметных складочках возле губ… Я не знала, как должна выглядеть счастливица, но несчастье распознавала сразу. Может, и меня удерживало от фантазий опасение, что Генриетта читает в моих глазах, как я в ее, а может, боялась, что мое выдуманное счастье станет для подруги неким упреком в собственной несостоятельности. В общем, откровенности мы не желали, а от вранья воздерживались, оттого о своем прошлом и настоящем предпочитали молчать. И через месяц после знакомства я только и знала, что ее зовут Генриетта. Где она живет и как проводит время, когда мы не пьем кофе в крохотной кофейне на набережной и не бродим вдоль реки в толпе туристов, оставалось лишь гадать. Несколько раз я собиралась спросить ее об этом, но задавать вопросы друг другу, точно по молчаливому уговору, мы избегали. Почему‑то я решила, что ее жизнь сродни моей. Возьмись я рассказать свою историю Генриетте, и сама бы поразилась ее абсолютной обыденности. История человека, который плывет по течению, с грустью наблюдая, как его относит все дальше и дальше от вожделенных берегов. Банальная история, лишенная возможности когда‑нибудь стать другой. «Из моей жизни приличного сюжета не получится», – с тоской думала я временами. Кому интересен безвольный герой? Слабым утешением служил тот факт, что таких, как я, тысячи. А многие из тех, кого я встречала во время своих прогулок, вполне могли бы мне позавидовать. То есть не мне, конечно, а внешнему благополучию моей жизни. Муж очень богат, в кошельке у меня две банковские карточки, золотая и платиновая, и я понятия не имею, сколько денег на них. Я не успеваю истратить и малой толики, а счет уже пополняется.
Наверное, по этой причине я терпеть не могу глянцевые журналы, с каждой страницы которых то шепчут, то вопят разодетые дамочки: у тебя может быть все, если на это есть деньги. У меня нет ничего, кроме денег. Впрочем, деньги вовсе не мои, они принадлежат мужу, следовательно, будет правильнее сказать: у меня нет ничего. Еще совсем недавно эта фраза вызывала гнетущую тоску, и вдруг пришло безразличие…
Первые семнадцать лет моей жизни оказались ничем не примечательными, что вряд ли должно удивлять. Губернский город, обычная семья. Мама – воспитатель в детском саду, папа, кажется, работал на заводе. Говорю «кажется», потому что своего отца совсем не помню, родители развелись, когда мне еще не было и трех лет. Папа сильно пил, мама, промучившись с ним лет пятнадцать, наконец сказала: «Хватит».
Источник
Она ничего не знала обо мне, а я о ней, хотя она была единственным близким мне человеком. Парадокс, над которым я предпочла не размышлять. У меня не имелось желания рассказывать о себе, и я допускала, что то же самое нежелание свойственно моей нечаянной подруге. О своем житье-бытье во время наших встреч я помалкивала, не из необходимости скрывать какие-то тайны, а просто не было ни тайн, ни каких-либо заметных событий в жизни. Рядом с совсем незнакомым мне человеком я могла быть кем угодно: удачливой бизнесвумен или бедной студенткой, и допускала, что Генриетта тоже не прочь пофантазировать.
Наши встречи напоминали общение в соцсетях: отсутствие общих знакомых и общих воспоминаний (я знала, что Генриетта недавно приехала в этот город, и, кажется, издалека) гарантировало анонимность, совсем как в Интернете, где человека из плоти и крови заменяет ник и фото какой-нибудь красотки.
Мы могли придумать себе любую жизнь, и втайне нас обеих влекло к этому. Меня-то уж точно. Но что-то удерживало нас от беззастенчивого вранья, конечно, вовсе не желание быть разоблаченными, прервать эту дружбу было легче легкого, и стыдиться своих фантазий вряд ли бы пришлось. Причина, скорее, крылась в другом: я чувствовала, что моя подруга глубоко несчастна, хоть и не желала признаваться в этом, и какие бы радужные картины она ни рисовала, я бы ей, наверное, не поверила. Несчастливость таилась в глубине ее красивых васильковых глаз, пряталась в едва заметных складочках возле губ… Я не знала, как должна выглядеть счастливица, но несчастье распознавала сразу. Может, и меня удерживало от фантазий опасение, что Генриетта читает в моих глазах, как я в ее, а может, боялась, что мое выдуманное счастье станет для подруги неким упреком в собственной несостоятельности. В общем, откровенности мы не желали, а от вранья воздерживались, оттого о своем прошлом и настоящем предпочитали молчать. И через месяц после знакомства я только и знала, что ее зовут Генриетта. Где она живет и как проводит время, когда мы не пьем кофе в крохотной кофейне на набережной и не бродим вдоль реки в толпе туристов, оставалось лишь гадать. Несколько раз я собиралась спросить ее об этом, но задавать вопросы друг другу, точно по молчаливому уговору, мы избегали. Почему-то я решила, что ее жизнь сродни моей. Возьмись я рассказать свою историю Генриетте, и сама бы поразилась ее абсолютной обыденности. История человека, который плывет по течению, с грустью наблюдая, как его относит все дальше и дальше от вожделенных берегов. Банальная история, лишенная возможности когда-нибудь стать другой. «Из моей жизни приличного сюжета не получится», — с тоской думала я временами. Кому интересен безвольный герой? Слабым утешением служил тот факт, что таких, как я, тысячи. А многие из тех, кого я встречала во время своих прогулок, вполне могли бы мне позавидовать. То есть не мне, конечно, а внешнему благополучию моей жизни. Муж очень богат, в кошельке у меня две банковские карточки, золотая и платиновая, и я понятия не имею, сколько денег на них. Я не успеваю истратить и малой толики, а счет уже пополняется.
Наверное, по этой причине я терпеть не могу глянцевые журналы, с каждой страницы которых то шепчут, то вопят разодетые дамочки: у тебя может быть все, если на это есть деньги. У меня нет ничего, кроме денег. Впрочем, деньги вовсе не мои, они принадлежат мужу, следовательно, будет правильнее сказать: у меня нет ничего. Еще совсем недавно эта фраза вызывала гнетущую тоску, и вдруг пришло безразличие…
Первые семнадцать лет моей жизни оказались ничем не примечательными, что вряд ли должно удивлять. Губернский город, обычная семья. Мама — воспитатель в детском саду, папа, кажется, работал на заводе. Говорю «кажется», потому что своего отца совсем не помню, родители развелись, когда мне еще не было и трех лет. Папа сильно пил, мама, промучившись с ним лет пятнадцать, наконец сказала: «Хватит». И папа оказался в комнате в большой коммунальной квартире, обитателей которой роднил тот же порок, и зажил там вполне счастливо. Но счастье, как известно, длится недолго, и папу через год или два обнаружили бездыханным во дворе дома с признаками отравления. Об этом мне и брату мама сообщила уже спустя несколько лет после похорон.
К величайшему удивлению бывшей супруги, отец не успел продать за бесценок принадлежавшую ему жилплощадь, мама сдавала комнату студентам, и это явилось существенной прибавкой к ее более чем скромной зарплате. Жили мы не то что бедно, а, скорее, безрадостно. Брат старше меня на двенадцать лет, и мама смертельно боялась, что он отправится проторенной отцом дорожкой. Все ее существование было пронизано этим страхом. Стоило брату чуть задержаться, она не отходила от окна, а когда он возвращался, придирчиво его оглядывала, выспрашивала и обнюхивала. В детстве я только и слышала: «Что это Борька опять задерживается… не дай бог, будет как твой папаша… друзья хорошему не научат. Связался с Васькой, а у того отец забулдыга, и сам Васька вечно с пивом во дворе пасется». В общем, жизнь была полна тревожного ожидания, я садилась на подоконник и вместе с мамой всматривалась в заросший деревьями двор, надеясь, что вот-вот покажется Борька.
Брат, конечно, тяготился неуемной маминой заботой. Сразу после школы его призвали в армию, и это обстоятельство его ничуть не расстроило, подозреваю, для него оно явилось единственной возможностью покинуть наше унылое жилище, не обижая мать. Он служил далеко от дома, навещать его не позволяли скудные средства, и мама довольствовалась редкими звонками и письмами. Служба закончилась, но брат домой не вернулся, сначала выбрав для жительства город, рядом с которым располагалась его часть. Через несколько лет переехал в другой. И маме ничего не оставалось, как ждать его писем, приходивших все реже, нечастых звонков и отпусков, не регулярных, длящихся от силы неделю, в продолжение которой брат лежал на диване, уткнувшись в телевизор. Телевизор позднее сменил ноутбук.
Мамино беспокойство это отнюдь не уменьшило, ей казалось, что брат плохо выглядит, что он болен, втайне пьет, оттого у него нет семьи и очень вероятно, что приличной работы тоже нет. По-моему, ни о чем другом она думать не могла, и эти извечные материнские страхи, которые странным образом в отношении меня никак не проявлялись, в конце концов и привели ее к болезни. Из больницы мама уже не вышла, последние ее слова были: «Вот помру, ему и вернуться будет некуда». В день маминой смерти мне исполнилось семнадцать.
Проститься с мамой брат не успел, приехал накануне похорон. Мы встретились как малознакомые люди, которых объединяло общее горе. О чем говорить, помимо маминой смерти, ни я, ни Борька не знали.
Через неделю начались экзамены в школе, брат уезжать вроде бы не торопился. Спросить его, думает ли он остаться насовсем, я не решалась, а представить свою жизнь после его отъезда затруднялась. Отнюдь не безденежье или бытовые трудности меня пугали. Домашнюю работу я давно привыкла выполнять сама и еще в школе начала подрабатывать. Но фраза «я буду совсем одна» вызывала душевный трепет.
Надо сказать, последние несколько лет брат помогал нам деньгами, но маму это, скорее, пугало, ей казалось, что получены они путем неправедным, и заверения брата, что у него свой бизнес и дела идут неплохо, не убедили. По этой причине, я думаю, она и отказывалась навестить его. Правда, брат особо и не настаивал.
Источник
Ñòàòüÿ âåñíû 2014ã.
7 ìàÿ – äåíü ðîæäåíèÿ ñîâåòñêîãî ïîýòà Íèêîëàÿ Çàáîëîöêîãî. 1903-1958.
111-àÿ ãîäîâùèíà â 2014ã. Ýòî íå þáèëåéíàÿ, ñòðîãî ãîâîðÿ, öèôðà, íî ïî ñâîåìó ïðèìå÷àòåëüíàÿ òðèàäà åäèíèö:111. Äà è ïðîñòî äåíü ðîæäåíèÿ!
Ðàìêè ýòîé çàìåòêè íå ïîçâîëÿò îáøèðíîãî ýêñêóðñà â áèîãðàôèþ è òâîð÷åñòâî, ïåðåâîä÷åñêèå øòóäèè Í.Çàáîëîöêîãî. Âñå ýòî ïðè æåëàíèè ìîæíî ëåãêî íàéòè íà ïðîñòîðàõ Ñåòè. Ìîÿ çàäà÷à ñêðîìíåå:íàïîìíèòü, ÷òî ñåãîäíÿ äåíü ðîæäåíèÿ çàìå÷àòåëüíîãî ïîýòà, îäíîãî èç íàèáîëåå ôèëîñîôñêè çâó÷àùèõ ïîýòîâ Ñîâåòñêîé ñòðàíû.
Êîãäà íàçûâàåòñÿ èìÿ Íèêîëàÿ Çàáîëîöêîãî, òî ÷àùå âñåãî ïðèõîäÿò íà óì ëþáîìó ñêîëüêî-òî çíàêîìîìó ñ ðóññêîé ïîýçèåé 20 âåêà äâà åãî ñòèõîòâîðåíèÿ: “Íåêðàñèâàÿ äåâî÷êà” è “Ìåòàìîðôîçû”. Ïåðâîå ïðîíçèòåëüíàÿ êàðòèíêà, óâèäåííàÿ àâòîðîì è íàâåÿâøàÿ ýòîò ïîýòè÷åñêèé øåäåâð.
Î ÷èñòîòå äåòñêîé äóøè, î çàâèñòè, ðàçúåäàþùåé äóøó, âñòóïàþùóþ â âçðîñëåíèå, è íàêîíåö-èçóìèòåëüíûé àôîðèçì, âåí÷àþùèé ñòèõ, êîòîðûé äàâíî ñóùåñòâóåò ñàìîñòîÿòåëüíî, òàê ÷òî, öèòèðóÿ, ìíîãèå äàæå íå âñåãäà çíàþò èñòî÷íèê:
À åñëè ýòî òàê, òî ÷òî åñòü êðàñîòà
È ïî÷åìó åå îáîæåñòâëÿþò ëþäè?
Ñîñóä îíà, â êîòîðîì ïóñòîòà,
Èëè îãîíü, ìåðöàþùèé â ñîñóäå?
Ñòèõîòâîðåíèå “Ìåòàìîðôîçû” èçâåñòíåéøèé ôèëîñîôñêî-ïîýòè÷åñêèé øåäåâð,
è òàêæå ñîäåðæàùèé ñòðîêè, ñòàâøèå øèðîêî öèòèðóåìûì àôîðèçìîì:ýòî ïåðâûå ÷åòûðå ñòðîêè. ×èòàÿ ýòî ïðîèçâåäåíèå, ñîâðåìåííûé ÷èòàòåëü, êîíå÷íî, ïîäóìàåò, ÷òî àâòîð ãîâîðèò î ðåèíêàðíàöèè, ïåðåñåëåíèè äóø, â êîòîðóþ âåðèëè íà Âîñòîêå è êîòîðàÿ ñòàëà ìîäíîé âåðîé âî âñåì ìèðå. Îäíàêî ýòî íå òî ÷òî áû íå òàê, íî íåñêîëüêî øèðå.
Ýòî ñòèõîòâîðåíèå êâèíòýññåíöèÿ ôèëîñîôñêèõ âîççðåíèé Íèêîëàÿ Çàáîëîöêîãî.
ß áû ñêàçàëà òàê.  ÑÑÑÐ ðåëèãèè áûëè ïðàêòè÷åñêè çàïðåùåíû. Íî ðåëèãèîçíîå ñîçíàíèå ñóòü âðîæäåííûé èìïóëüñ, êàê íðàâñòâåííûé çàêîí. ×åì íðàâñòâåííî ñîâåðøåííåå ëè÷íîñòü, òåì áëèæå îíà ê Áîãó.
Íî ïîñêîëüêó êîììóíèñòû çàïðåòèëè Áîãà, òî ëþäÿì, èùóùèì “ïóòè ê õðàìó”, ïðèõîäèëîñü èçûñêèâàòü îñîáûå ïóòè. Ìíîãèå îáðàçîâàííûå ëþäè â ÑÑÑÐ íå ïðèåìëÿ â ñèëó ïîëó÷åííîãî îáðàçîâàíèÿ è îáùåãî íåðåëèãèîçíîãî ñòðîÿ æèçíè ïðèâåðæåííîñòè ê òðàäèöèîííûì êîíôåññèÿì, êîòîðûå ôîðìàëüíî íå áûëè çàïðåùåíû Ñîâåòñêîé âëàñòüþ, õîòÿ ðåëèãèè àêòèâíî åþ êðèòèêîâàëèñü, à îòêðûòàÿ ðåëèãèîçíîñòü íå ïîîùðÿëàñü, òåì íå ìåíåå èñïûòûâàÿ âðîæäåííîå áåñïîêîéíîå ñòðåìëåíèå ê âûñøåìó, íå íàçûâàÿ ýòî ðåëèãèîçíûì ÷óâñòâîì, ñî÷èíÿëè ðàçíîîáðàçíûå êîíöåïöèè, â îñíîâå êîòîðûõ ëåæàëà íàóêà è ìîãóùåñòâî ÷åëîâå÷åñêîãî ðàçóìà, íî â áëèæàéøåì ðàññìîòðåíèè ýòî áûëè â âñå òå æå ðàçíûå “Ïóòè ê Õðàìó”! ×àùå âñåãî â äóõå Ñïèíîçû:ïàíòåèçì, âîñïåâàíèå Ìàòåðèè, íî îäóõîòâîðåííîé è î÷åëîâå÷åííîé. Òàê ïîÿâëÿåòñÿ öåëûé ðÿä ïðîèçâåäåíèé â æàíðàõ ñàìûõ ðàçíûõ îò ôèëîñîôñêèõ òðàêòàòîâ äî íàó÷íîé ôàíòàñòèêè. Îò ôèëîñîôñêèõ ïðîèçâåäåíèé, òàêèõ êàê “Êîñìîëîãèÿ äóõà” Èëüåíêîâà â ðóñëå ðóññêîãî êîñìèçìà, ôàíòàñòè÷åñêèõ ïðîèçâåäåíèé è òðàêòàòîâ Öèîëêîâñêîãî äî “Òóìàííîñòè Àíäðîìåäû” Èâàíà Åôðåìîâà, ñèëüíåéøåå âîçäåéñòâèå êîòîðîãî íà óìû â ÑÑÑÐ è âî âñåì ÷èòàâøåì ÍÔ ìèðå íûíå ïî÷òè çàáûòî.
×òîáû ïîíÿòü “Ìåòàìîðôîçû” Íèêîëàÿ Çàáîëîöêîãî àóòåíòè÷íî, à èìåííî òîò ñìûñë, êîòîðûé âêëàäûâàë ñàì àâòîð – íóæíî çíàòü, ÷òî îí îáùàëñÿ ñ Öèîëêîâñêèì, øòóäèðîâàë Ýíãåëüñà, Ãðèãîðèÿ Ñêîâîðîäó, Òèìèðÿçåâà, Âåðíàäñêîãî, ÷èòàë òðóäû Ýéíøòåéíà. Èñïûòûâàë âëèÿíèå Âåëèìèðà Õëåáíèêîâà, îäíîãî èç ñàìûõ çàãàäî÷íûõ ðóññêèõ ïîýòîâ. Êîëëåêöèîíèðîâàë è èçó÷àë òâîð÷åñòâî õóäîæíèêîâ Øàãàëà, Ôèëîíîâà, âîîáùå âåñü ðóññêèé àâàíãàðä. Òàêæå ïðîÿâëÿë èíòåðåñ ê Áðåéãåëþ è äðóãèì ãîëëàíäöàì. Íàêîíåö, áûë âïå÷àòë¸í êîíöåïöèåé ðóññêîãî ôèëîñîôà Íèêîëàÿ Ôåäîðîâà.
Íàòóðôèëîñîôèÿ Íèêîëàÿ Çàáîëîöêîãî î÷åíü èíòåðåñíà è ìåíÿ íàâåëà íà ëþáîïûòíûå ïàðàëëåëè. Íî îá ýòîì â äðóãîé ñòàòüå. Çäåñü æå íàñëàäèìñÿ ïîýòè÷åñêèì êðèñòàëëîì Íèêîëàÿ Çàáîëîöêîãî, îñâåæèâ â ïàìÿòè íåñêîëüêî ñàìûõ èçâåñòíûõ ïîýòè÷åñêèõ ïðîèçâåäåíèé. Íî äàëåêî íå òîëüêî ýòè ñòèõè ñäåëàëè áû ÷åñòü ëþáîìó ïîýòó, íî øèðå î ïîýçèè Í.Çàáîëîöêîãî â äðóãîé ðàç.
Çäåñü ëèøü ïóíêòèðíî…
Ìåòàìîðôîçû
Êàê ìèð ìåíÿåòñÿ! È êàê ÿ ñàì ìåíÿþñü!
Ëèøü èìåíåì îäíèì ÿ íàçûâàþñü,
Íà ñàìîì äåëå òî, ÷òî èìåíóþò ìíîé,-
Íå ÿ îäèí. Íàñ ìíîãî. ß – æèâîé
×òîá êðîâü ìîÿ îñòûíóòü íå óñïåëà,
ß óìèðàë íå ðàç. Î, ñêîëüêî ìåðòâûõ òåë
ß îòäåëèë îò ñîáñòâåííîãî òåëà!
È åñëè á òîëüêî ðàçóì ìîé ïðîçðåë
È â çåìëþ óñòðåìèë ïðîíçèòåëüíîå îêî,
Îí óâèäàë áû òàì, ñðåäè ìîãèë, ãëóáîêî
Ëåæàùåãî ìåíÿ. Îí ïîêàçàë áû ìíå
Ìåíÿ, êîëåáëåìîãî íà ìîðñêîé âîëíå,
Ìåíÿ, ëåòÿùåãî ïî âåòðó â êðàé íåçðèìûé,
Ìîé áåäíûé ïðàõ, êîãäà-òî òàê ëþáèìûé.
À ÿ âñå æèâ! Âñå ÷èùå è ïîëíåé
Îáúåìëåò äóõ ñêîïëåíüå ÷óäíûõ òâàðåé.
Æèâà ïðèðîäà. Æèâ ñðåäè êàìíåé
È çëàê æèâîé è ìåðòâûé ìîé ãåðáàðèé.
Çâåíî â çâåíî è ôîðìà â ôîðìó. Ìèð
Âî âñåé åãî æèâîé àðõèòåêòóðå –
Îðãàí ïîþùèé, ìîðå òðóá, êëàâèð,
Íå óìèðàþùèé íè â ðàäîñòè, íè â áóðå.
Êàê âñå ìåíÿåòñÿ! ×òî áûëî ðàíüøå ïòèöåé,
Òåïåðü ëåæèò íàïèñàííîé ñòðàíèöåé;
Ìûñëü íåêîãäà áûëà ïðîñòûì öâåòêîì,
Ïîýìà øåñòâîâàëà ìåäëåííûì áûêîì;
À òî, ÷òî áûëî ìíîþ, òî, áûòü ìîæåò,
Îïÿòü ðàñòåò è ìèð ðàñòåíèé ìíîæèò.
Âîò òàê, ñ òðóäîì ïûòàÿñü ðàçâèâàòü
Êàê áû êëóáîê êàêîé-òî ñëîæíîé ïðÿæè,
Âäðóã è óâèäèøü òî, ÷òî äîëæíî íàçûâàòü
Áåññìåðòèåì. Î, ñóåâåðüÿ íàøè!
1937
Íåêðàñèâàÿ äåâî÷êà
Ñðåäè äðóãèõ èãðàþùèõ äåòåé
Îíà íàïîìèíàåò ëÿãóøîíêà.
Çàïðàâëåíà â òðóñû õóäàÿ ðóáàøîíêà,
Êîëå÷êè ðûæåâàòûå êóäðåé
Ðàññûïàíû, ðîò äëèíåí, çóáêè êðèâû,
×åðòû ëèöà îñòðû è íåêðàñèâû.
Äâóì ìàëü÷óãàíàì, ñâåðñòíèêàì åå,
Îòöû êóïèëè ïî âåëîñèïåäó.
Ñåãîäíÿ ìàëü÷èêè, íå òîðîïÿñü ê îáåäó,
Ãîíÿþò ïî äâîðó, çàáûâøè ïðî íåå,
Îíà æ çà íèìè áåãàåò ïî ñëåäó.
×óæàÿ ðàäîñòü òàê æå, êàê ñâîÿ,
Òîìèò åå è âîí èç ñåðäöà ðâåòñÿ,
È äåâî÷êà ëèêóåò è ñìååòñÿ,
Îõâà÷åííàÿ ñ÷àñòüåì áûòèÿ.
Íè òåíè çàâèñòè, íè óìûñëà õóäîãî
Åùå íå çíàåò ýòî ñóùåñòâî.
Åé âñå íà ñâåòå òàê áåçìåðíî íîâî,
Òàê æèâî âñå, ÷òî äëÿ èíûõ ìåðòâî!
È íå õî÷ó ÿ äóìàòü, íàáëþäàÿ,
×òî áóäåò äåíü, êîãäà îíà, ðûäàÿ,
Óâèäèò ñ óæàñîì, ÷òî ïîñðåäè ïîäðóã
Îíà âñåãî ëèøü áåäíàÿ äóðíóøêà!
Ìíå âåðèòü õî÷åòñÿ, ÷òî ñåðäöå íå èãðóøêà,
Ñëîìàòü åãî åäâà ëè ìîæíî âäðóã!
Ìíå âåðèòü õî÷åòñÿ, ÷òî ÷èñòûé ýòîò ïëàìåíü,
Êîòîðûé â ãëóáèíå åå ãîðèò,
Âñþ áîëü ñâîþ îäèí ïåðåáîëèò
È ïåðåòîïèò ñàìûé òÿæêèé êàìåíü!
È ïóñòü ÷åðòû åå íåõîðîøè
È íå÷åì åé ïðåëüñòèòü âîîáðàæåíüå,-
Ìëàäåí÷åñêàÿ ãðàöèÿ äóøè
Óæå ñêâîçèò â ëþáîì åå äâèæåíüå.
À åñëè ýòî òàê, òî ÷òî åñòü êðàñîòà
È ïî÷åìó åå îáîæåñòâëÿþò ëþäè?
Ñîñóä îíà, â êîòîðîì ïóñòîòà,
Èëè îãîíü, ìåðöàþùèé â ñîñóäå?
1955
Íå ïîçâîëÿé äóøå ëåíèòüñÿ!
Íå ïîçâîëÿé äóøå ëåíèòüñÿ!
×òîá â ñòóïå âîäó íå òîëî÷ü,
Äóøà îáÿçàíà òðóäèòüñÿ
È äåíü è íî÷ü, è äåíü è íî÷ü!
Ãîíè åå îò äîìà ê äîìó,
Òàùè ñ ýòàïà íà ýòàï,
Ïî ïóñòûðþ, ïî áóðåëîìó
×åðåç ñóãðîá, ÷åðåç óõàá!
Íå ðàçðåøàé åé ñïàòü â ïîñòåëè
Ïðè ñâåòå óòðåííåé çâåçäû,
Äåðæè ëåíòÿéêó â ÷åðíîì òåëå
È íå ñíèìàé ñ íåå óçäû!
Êîëü äàòü åé âçäóìàåøü ïîáëàæêó,
Îñâîáîæäàÿ îò ðàáîò,
Îíà ïîñëåäíþþ ðóáàøêó
Ñ òåáÿ áåç æàëîñòè ñîðâåò.
À òû õâàòàé åå çà ïëå÷è,
Ó÷è è ìó÷àé äîòåìíà,
×òîá æèòü ñ òîáîé ïî-÷åëîâå÷üè
Ó÷èëàñü çàíîâî îíà.
Îíà ðàáûíÿ è öàðèöà,
Îíà ðàáîòíèöà è äî÷ü,
Îíà îáÿçàíà òðóäèòüñÿ
È äåíü è íî÷ü, è äåíü è íî÷ü!
1958
Èç ñáîðíèêà:
Íèêîëàé Çàáîëîöêèé. Ìåðêíóò çíàêè Çîäèàêà.
Ìîñêâà: Ýêñìî-Ïðåññ, 1998.
Источник
Татьяна Полякова
Огонь, мерцающий в сосуде
Она ничего не знала обо мне, а я о ней, хотя она была единственным близким мне человеком. Парадокс, над которым я предпочла не размышлять. У меня не имелось желания рассказывать о себе, и я допускала, что то же самое нежелание свойственно моей нечаянной подруге. О своем житье-бытье во время наших встреч я помалкивала, не из необходимости скрывать какие-то тайны, а просто не было ни тайн, ни каких-либо заметных событий в жизни. Рядом с совсем незнакомым мне человеком я могла быть кем угодно: удачливой бизнесвумен или бедной студенткой, и допускала, что Генриетта тоже не прочь пофантазировать.
Наши встречи напоминали общение в соцсетях: отсутствие общих знакомых и общих воспоминаний (я знала, что Генриетта недавно приехала в этот город, и, кажется, издалека) гарантировало анонимность, совсем как в Интернете, где человека из плоти и крови заменяет ник и фото какой-нибудь красотки.
Мы могли придумать себе любую жизнь, и втайне нас обеих влекло к этому. Меня-то уж точно. Но что-то удерживало нас от беззастенчивого вранья, конечно, вовсе не желание быть разоблаченными, прервать эту дружбу было легче легкого, и стыдиться своих фантазий вряд ли бы пришлось. Причина, скорее, крылась в другом: я чувствовала, что моя подруга глубоко несчастна, хоть и не желала признаваться в этом, и какие бы радужные картины она ни рисовала, я бы ей, наверное, не поверила. Несчастливость таилась в глубине ее красивых васильковых глаз, пряталась в едва заметных складочках возле губ… Я не знала, как должна выглядеть счастливица, но несчастье распознавала сразу. Может, и меня удерживало от фантазий опасение, что Генриетта читает в моих глазах, как я в ее, а может, боялась, что мое выдуманное счастье станет для подруги неким упреком в собственной несостоятельности. В общем, откровенности мы не желали, а от вранья воздерживались, оттого о своем прошлом и настоящем предпочитали молчать. И через месяц после знакомства я только и знала, что ее зовут Генриетта. Где она живет и как проводит время, когда мы не пьем кофе в крохотной кофейне на набережной и не бродим вдоль реки в толпе туристов, оставалось лишь гадать. Несколько раз я собиралась спросить ее об этом, но задавать вопросы друг другу, точно по молчаливому уговору, мы избегали. Почему-то я решила, что ее жизнь сродни моей. Возьмись я рассказать свою историю Генриетте, и сама бы поразилась ее абсолютной обыденности. История человека, который плывет по течению, с грустью наблюдая, как его относит все дальше и дальше от вожделенных берегов. Банальная история, лишенная возможности когда-нибудь стать другой. «Из моей жизни приличного сюжета не получится», – с тоской думала я временами. Кому интересен безвольный герой? Слабым утешением служил тот факт, что таких, как я, тысячи. А многие из тех, кого я встречала во время своих прогулок, вполне могли бы мне позавидовать. То есть не мне, конечно, а внешнему благополучию моей жизни. Муж очень богат, в кошельке у меня две банковские карточки, золотая и платиновая, и я понятия не имею, сколько денег на них. Я не успеваю истратить и малой толики, а счет уже пополняется.
Наверное, по этой причине я терпеть не могу глянцевые журналы, с каждой страницы которых то шепчут, то вопят разодетые дамочки: у тебя может быть все, если на это есть деньги. У меня нет ничего, кроме денег. Впрочем, деньги вовсе не мои, они принадлежат мужу, следовательно, будет правильнее сказать: у меня нет ничего. Еще совсем недавно эта фраза вызывала гнетущую тоску, и вдруг пришло безразличие…
Первые семнадцать лет моей жизни оказались ничем не примечательными, что вряд ли должно удивлять. Губернский город, обычная семья. Мама – воспитатель в детском саду, папа, кажется, работал на заводе. Говорю «кажется», потому что своего отца совсем не помню, родители развелись, когда мне еще не было и трех лет. Папа сильно пил, мама, промучившись с ним лет пятнадцать, наконец сказала: «Хватит». И папа оказался в комнате в большой коммунальной квартире, обитателей которой роднил тот же порок, и зажил там вполне счастливо. Но счастье, как известно, длится недолго, и папу через год или два обнаружили бездыханным во дворе дома с признаками отравления. Об этом мне и брату мама сообщила уже спустя несколько лет после похорон.
К величайшему удивлению бывшей супруги, отец не успел продать за бесценок принадлежавшую ему жилплощадь, мама сдавала комнату студентам, и это явилось существенной прибавкой к ее более чем скромной зарплате. Жили мы не то что бедно, а, скорее, безрадостно. Брат старше меня на двенадцать лет, и мама смертельно боялась, что он отправится проторенной отцом дорожкой. Все ее существование было пронизано этим страхом. Стоило брату чуть задержаться, она не отходила от окна, а когда он возвращался, придирчиво его оглядывала, выспрашивала и обнюхивала. В детстве я только и слышала: «Что это Борька опять задерживается… не дай бог, будет как твой папаша… друзья хорошему не научат. Связался с Васькой, а у того отец забулдыга, и сам Васька вечно с пивом во дворе пасется». В общем, жизнь была полна тревожного ожидания, я садилась на подоконник и вместе с мамой всматривалась в заросший деревьями двор, надеясь, что вот-вот покажется Борька.
Брат, конечно, тяготился неуемной маминой заботой. Сразу после школы его призвали в армию, и это обстоятельство его ничуть не расстроило, подозреваю, для него оно явилось единственной возможностью покинуть наше унылое жилище, не обижая мать. Он служил далеко от дома, навещать его не позволяли скудные средства, и мама довольствовалась редкими звонками и письмами. Служба закончилась, но брат домой не вернулся, сначала выбрав для жительства город, рядом с которым располагалась его часть. Через несколько лет переехал в другой. И маме ничего не оставалось, как ждать его писем, приходивших все реже, нечастых звонков и отпусков, не регулярных, длящихся от силы неделю, в продолжение которой брат лежал на диване, уткнувшись в телевизор. Телевизор позднее сменил ноутбук.
Мамино беспокойство это отнюдь не уменьшило, ей казалось, что брат плохо выглядит, что он болен, втайне пьет, оттого у него нет семьи и очень вероятно, что приличной работы тоже нет. По-моему, ни о чем другом она думать не могла, и эти извечные материнские страхи, которые странным образом в отношении меня никак не проявлялись, в конце концов и привели ее к болезни. Из больницы мама уже не вышла, последние ее слова были: «Вот помру, ему и вернуться будет некуда». В день маминой смерти мне исполнилось семнадцать.
Проститься с мамой брат не успел, приехал накануне похорон. Мы встретились как малознакомые люди, которых объединяло общее горе. О чем говорить, помимо маминой смерти, ни я, ни Борька не знали.
Через неделю начались экзамены в школе, брат уезжать вроде бы не торопился. Спросить его, думает ли он остаться насовсем, я не решалась, а представить свою жизнь после его отъезда затруднялась. Отнюдь не безденежье или бытовые трудности меня пугали. Домашнюю работу я давно привыкла выполнять сама и еще в школе начала подрабатывать. Но фраза «я буду совсем одна» вызывала душевный трепет.
Надо сказать, последние несколько лет брат помогал нам деньгами, но маму это, скорее, пугало, ей казалось, что получены они путем неправедным, и заверения брата, что у него свой бизнес и дела идут неплохо, не убедили. По этой причине, я думаю, она и отказывалась навестить его. Правда, брат особо и не настаивал.
В общем, я вслед за мамой по привычке переживала, а заодно гадала, что будет дальше.
Экзамены закончились, и тогда Борька впервые заговорил о нашем будущем:
– Ты в институт поступать думаешь?
– Да, – ответила я. – Мама хотела, чтобы я пошла на экономический…
– Мама… А ты сама?
– Я бы выбрала музыкально-педагогический.
– Ах, да, ты же на пианино играешь… – Борис взглянул на старенький инструмент, стоявший в углу нашей крохотной гостиной. Пианино нам продала соседка за чисто символическую цену в надежде освободить место для новой мебели, в знак благодарности я уже лет шесть мыла окна в ее квартире каждую весну и осень. – Учиться можешь где угодно, у нас тоже есть университет, и музыкально-педагогический, уверен, тоже есть.
«У нас», надо полагать, это город, где жил брат уже несколько лет. Мы заглянули в Интернет и выяснили: музпед точно есть. Вот так я узнала о предстоящем переезде.
Вскоре выяснилось, что брат уже нашел покупателей на нашу квартиру.
– Ты особо барахла не набирай, – сказал он мне в тот день, когда мы отдали новым хозяевам ключи от квартиры. – Можно все на месте купить.
В результате мы оставили все, от штор на окнах до мыльницы в ванной. Мне было очень жаль пианино, с остальным добром я простилась без особой грусти, сложив в дорожную сумку фотографии, кое-какие безделушки на память о маме и стопку одежды. Оглядев мой гардероб, Борис заявил, что тащить его с собой не стоит.
Источник